В середине узкий помост; по нему расхаживают сторожа с бичами в руке, и эти бичи жестоко рассекают кожу раба, который останавливается, хотя бы на одно мгновение, хотя бы для того, чтобы стереть пот со своего покрытого каплями лба. А рабы? Посмотрите на них! Тут пленные римляне, сицилийцы, много черных ливийцев; все они совершенно истощены; их тяжелые веки опустились на глаза, их губы стали толсты от запекшихся черных корочек и порозовели от кровавой пены; их руки и спины двигаются бессознательно под хриплый крик надсмотрщика. Их тела; самых различных оттенков, от тона слоновой кости, черноты каменного угля, — обнажены по пояс, и на каждой из блестящих спин виднеются следы сердитых ударов сторожей. Но не от побоев пролилась кровь, которая окрашивает сиденья и соленую воду под их связанными ногами. Большие зияющие раны, следы разрезов мечей и уколов копий рдеют на их обнаженных грудях, на плечах; многие из гребцов лежат без чувств грудой под скамьями и уже не заботясь о бичах, которые все еще свистят над ними. Теперь мы можем понять, почему виднеются пустые весельные отверстия, почему некоторые из весел, не работая, тащатся сбоку.

Экипаж был не в лучшем положении, чем рабы. Раненые и умирающие усеивали палубу. Лишь горсть людей держалась на ногах. Большинство же без сил лежало на передней палубе, и только немногие самые усердные воины поправляли испорченные кольчуги, натягивали новые тетивы на луки или очищали палубу от следов битвы. На возвышенном помосте, у основания мачты, стоял кормчий, правя галерой и устремив глаза на отдаленный мыс Мегар, который заслонял восточный берег Карфагенского залива.

На задней палубе собралось несколько офицеров; они молча раздумывали о чем-то, время от времени поглядывая на двух людей, стоявших отдельно и погруженных в разговор. Один из собеседников, высокий, смуглый, мускулистый человек, с чисто семитическим лицом и членами исполина